СТАРАЯ ЛАДОГА

в совр. виде сложилась к XVI в., когда к югу от Каменной крепости, расположенной на мысу при впадении р. Ладожки в р. Волхов, практически вплотную к ней было выстроено 2-е укрепление - «Деревянный», или «Земляной», город. Сохранились остатки бастионов, перекрывших и частично разрушивших мощный культурный слой открытого поселения, основанного на этом месте не позднее сер. VIII в. (совр. название данного участка - Земляное городище). Примыкавшие друг к другу укрепленные части окружал Посад, на его периферии расположены образованные в разное время кладбища - Некрополь. Он состоит из сопочных и курганных насыпей различных типов, грунтовых захоронений с кремациями, могильников с ингумациями и т. д. В ряде случаев погребальные памятники оказались перекрыты культурным слоем Посада. Дальнюю периферию комплекса представляют поселения-спутники, важнейшим из к-рых является городище Любша, расположенное в 1,5 км к северу-северо-востоку от центра С. Л. (Лебедев Г. С., Седых В. Н. Археол. карта Ст. Ладоги и ее ближайших окрестностей // Вестн. ЛГУ. 1985. Сер. 2. № 9. С. 15-24).

Сочетание разнотипных древностей эпохи раннего средневековья, включая монументальные погребальные насыпи, сделало комплекс С. Л. уникальным в научном и историко-культурном отношении. Наряду с памятниками исторической эпохи здесь выявлены остатки неолита - древнейшего периода освоения человеком Н. Поволховья, а также артефакты эпохи бронзы (или «раннего металла») и рим. времени.

В 1700-х гг. курганы в окрестностях С. Л. раскапывал пастор В. Толле из С.-Петербурга, но сведений о результатах его работ почти не сохранилось (Бранденбург. 1895. С. 4). Первое научное обследование было произведено в ходе «археологического путешествия по России», организованного А. Н. Олениным в 1809 г. с целью поиска «русских древностей». Экспедиция в составе историка К. М. Бороздина, архитектора и палеографа А. И. Ермолаева и худож. Д. И. Иванова описала и зарисовала виды Каменной крепости с разных сторон. Был снят ее 1-й инструментальный план; выполнены архитектурные обмеры и разрезы. В ц. вмч. Георгия были скопированы древнерус. надписи-граффити и храмовый образ (фреска), которые Ермолаев датировал XII-XIII вв. Бороздин определил руины крепости как остатки «каменного города», выстроенного в 1114 г., при блгв. кн. Мстиславе (Феодоре) Владимировиче Великом. Но, поскольку отчет экспедиции своевременно не попал в печать, исследователям долго был доступен лишь альбом чертежей и рисунков (Платонова. 2022). В 20-х гг. XIX в. З. Доленга-Ходаковский насчитал ок. 30 сопок в окрестностях С. Л. по обеим сторонам Волхова, раскопал 2 сопки на сев. окраине села; находки из грандиозной «Полой сопки» («Олеговой могилы») оказались маловыразительными (кальцинированные кости, железные наконечники стрел, неопределенный предмет). В насыпи у ручья Стреховец (близ ц. прор. Иоанна Предтечи) Доленга-Ходаковский не нашел ничего (Петренко. 1994. С. 15, 17).

Первые масштабные работы на территории С. Л. начались в 80-90-х гг. XIX в., когда Н. Е. Бранденбург совместно с В. В. Сусловым исследовал все башни и большую часть стен Каменной крепости. Раскопки затронули также и ц. вмч. Георгия в крепости и фундаменты 2 несохранившихся каменных храмов XII в. на левом берегу Ладожки (Бранденбург. 1896). Тогда же была исследована серия курганов и сопок (Он же. 1895). Одновременно Бранденбург систематизировал и опубликовал большое количество письменных источников по истории С. Л. (Он же. 1895). В ходе изысканий в крепости он обратил внимание на разнородный характер кладок стен. Но отсутствие в источниках свидетельств о капитальных перестройках укреплений в средневековье заставило его признать их одновременными и датировать 1114 г.

В 1-й пол. ХХ в. активно вели раскопки культурного слоя древнего открытого поселения к югу от Ладожского мыса. В 1902-1910 гг. Н. И. Репников произвел разведочные обследования, в т. ч. шурфовку Земляного городища, в 1911-1913 гг.- систематические раскопки культурного слоя поселения и фундамента расположенной там же ц. сщмч. Климента Римского. Это стало первым опытом изучения остатков севернорус. города на широкой площади (Репников. 1948). В результате открылись мощные (до 3 м) культурные отложения. Обилие влаги в нижней части отложений («влажный культурный слой») способствовало прекрасной сохранности органических остатков, в т. ч. оснований деревянных построек. Новаторский характер исследований Репникова не встретил понимания современников. Работы были свернуты, а обработка и публикация материалов были сделаны намного позднее и что-то оказалось утрачено в процессе хранения (Носов Е. Н. Стратиграфия Земляного городища Ст. Ладоги: Итоги и перспективы исслед. // Новое в археологии Ст. Ладоги. 2018. С. 45-65). Репников первым обратил внимание на артиллерийские приспособления Каменной крепости, указав, что они не могли появиться ранее XV в. В 1913 г. он предположил, что Каменная крепость в том виде, в каком она сохранилась, датируется не древнерусским, а московским временем. К аналогичному выводу пришли В. А. Богусевич и П. А. Раппопорт, обследовавшие укрепления С. Л. в 30-40-х гг. XX в.

Исследования культурного слоя С. Л. возобновились в 1938 г. Староладожской археологической экспедицией ЛГУ. Работы вели с перерывами в течение 11 полевых сезонов под рук. В. И. Равдоникаса и Г. П. Гроздилова. На Земляном городище исследовалось более 2500 кв. м, было изучено свыше 60 деревянных построек; была произведена шурфовка в Каменной крепости и на Посаде, раскопан ряд погребальных памятников (могильник с ингумациями на Земляном городище, курганы в урочище Плакун на правом берегу Волхова, грунтовый могильник с кремациями близ Никольского мон-ря и др.). Равдоникас опубликовал хроностратиграфическую шкалу (Равдоникас. 1945; Он же. 1949-1950), которая с уточнениями используется в науке и в наст. время. Горизонты А-Г стали подразделениями верхнего, «сухого» слоя, вмещавшего культурные остатки c XII в. до современности (вместе с переотложенными материалами более раннего времени). Литерами Д (X в.) и Е (VII-IX вв.) исследователь обозначил горизонты нижнего слоя с органическими остатками. Они последовательно отражали историю С. Л. начиная с VIII в. (финал вендельской эпохи) до XI в. Древнейшая часть отложений слоя Е дополнительно подразделялась на микрогоризонты (E1, Е2, Е3).

Новый цикл полевых исследований был осуществлен Ленинградским отд-нием Ин-та археологии АН СССР (ЛОИА) в кон. 60-х - 80-х гг. XX в. одновременно на Земляном городище, Посаде и в Каменной крепости. Исследовали Некрополь - в первую очередь сопки; вели разведки и раскопки памятников ближайших окрестностей С. Л. В ходе изысканий в Каменной крепости в 1972-1973 гг. Кирпичников впервые опознал и изучил остатки каменных укреплений XII в. и дописьменного (ок. IX в.) времени, залегавшие в основании крепостных стен московского периода (Кирпичников А. Н. Каменные крепости Новгородской земли. Л., 1984. С. 24-42). В 80-х гг. XX в. исследования продолжила экспедиция ин-та «Спецпроектреставрация» под рук. Н. К. Стеценко (Стеценко. 1997), в результате была дополнена информация о древнейших укреплениях (Григорьева, Лалазаров. 2022).

На базе исследований Земляного городища 1973-1975 и 1982-1985 гг. Е. А. Рябинин разработал дендрохронологическую шкалу поселения, к-рую синхронизировал с археологической стратиграфией (Рябинин, Черных. 1988). Хроностратиграфические выкладки Рябинина до деталей совпали с результатами, полученными Г. Ф. Корзухиной и О. И. Давидан в 60-70-х гг. XX в. в ходе независимого анализа материалов Равдоникаса. В 1973-1976 гг. В. П. Петренко исследовал культурный слой Посада на левом берегу Ладожки, где были выявлены мощные отложения IX-X вв. с органическими остатками. По результатам дендрохронологического анализа древнейшая постройка на Земляном городище была датирована 753 г., на Посаде - 842 г. (Черных. 1985). Эти исследования вывели изучение древнейшего поселения С. Л. на принципиально новый уровень. Резкое увеличение объема информации стимулировало попытки осмыслить роль С. Л. в процессе становления древнерус. государственности. В научный оборот впервые было введено представление о С. Л. как о 1-й столице Руси (Кирпичников, В. Д. Сарабьянов, Г. С. Лебедев); оно не раз подвергалось критике (Селин. 2012). Тогда же С. Л. Кузьмин и А. Д. Мачинская предприняли попытку дробного расчленения и синхронизации между собой ярусов деревянной застройки на территории Земляного городища и раскопанного участка Посада. Разработка «ярусной стратиграфии» культурного слоя С. Л. не была доведена до конца: применительно к материалам старых раскопок задача оказалась практически невыполнимой. Тем не менее были получены интересные результаты, которые легли в основу концепции Кузьмина по ранней истории С. Л.

Наиболее значимые результаты дали работы Староладожской экспедиции Ин-та истории материальной культуры (ИИМК) РАН под рук. Кирпичникова в юж. части Земляного городища (1999-2013). Отложения указанного периода отсутствовали в раскопах Репникова, Равдоникаса и Рябинина, где древнерусские и средневековые находки залегали в «сухих» горизонтах, часто в переотложенном виде. В С. Л. впервые были открыты «влажные» слои с органическими остатками XI-XIII вв., включая деревянные постройки того времени. Был также исследован целый квартал с хорошо сохранившейся застройкой XVI в. (Кирпичников, Сорокин. 2002). Параллельно в 1999-2001 гг. Рябинин на широкой площади исследовал городище Любша и обнаружил остатки дерево-земляных укреплений, облицованных камнем (кладка из плитняка насухо). Крепость функционировала в вендельскую эпоху (VII-VIII вв.) и была разрушена не позднее сер. IX в. (Миляев. 2018). Некоторые отличия в материальной культуре Любши и поселения в устье Ладожки породили гипотезу о различной этнической принадлежности оставившего их населения.

На базе работ Кирпичникова и Рябинина в 2000-х гг. начались разносторонние междисциплинарные исследования культурного слоя памятников Староладожского комплекса и подстилающих его геологических отложений. В основании разреза Земляного городища и Посада в районе Варяжской ул. были выявлены 2 погребенные почвы, из к-рых первая сформировалась в эпоху неолита, до начала Ладожской трансгрессии, а вторая - в эпоху раннего металла (рим. время). Находки из ям на материке позволили поставить вопрос о наличии на Земляном городище горизонта обитания более древнего, чем сер. VIII в. (Лапшин. 2019).

В последнее 10-летие полевые археологические работы в С. Л. проводили в основном в Каменной крепости и на Посаде. Крупнейшим достижением можно считать то, что новыми раскопками вкупе с междисциплинарными исследованиями и ревизией архивных данных удалось выяснить размеры, основные характеристики и этапы сооружения древнейших укреплений как IX-X вв. (дописьменный период), так и нач.- 1-й пол. XII в. (Григорьева, Лалазаров. 2022). Продолжаются междисциплинарные исследования нижней части разреза Земляного городища с целью определить хронологию и хозяйственный облик поселения на ранних этапах его существования. Ведутся работы по уточнению топографии и датировки отдельных частей Посада и Некрополя.

Стоянки культуры гребенчато-ямочной керамики 1-й пол.- сер. IV тыс. до Р. Х. были обнаружены на месте Земляного городища и в разных частях Посада (Новое в археологии Ст. Ладоги. 2018). Их остатки погребены под озерными отложениями, т. к. с наступлением Ладожской трансгрессии данная территория на неск. тысячелетий ушла под воду. Новое освоение района произошло только в I тыс. до Р. Х., в эпоху раннего металла, после прорыва Невы в Балтийское м. и резкого спада воды в бассейне Ладожского оз. В С. Л. и на ближайшей территории зафиксировано ок. 10 местонахождений того периода. Их большая часть представляет собой памятники волховского типа (ок. IX-III вв. до Р. Х.) и культуры лууконсаари (ок. сер. I тыс. до Р. Х.- нач. I тыс. по Р. Х.) (Юшкова. 2011). Обнаруженные поселения этих культур были недолговременными, содержат мало находок. Анализ растительных и палеозоологических остатков показывает, что помимо присваивающих форм хозяйства население того периода занималось скотоводством и практиковало ранние формы земледелия. Любые попытки его этнической атрибуции остаются спорными. Еще меньше данных имеется о заселении окрестностей С. Л. в 1-й пол. I тыс. по Р. Х. (рим. время и эпоха Великого переселения народов (IV-VII вв.)), хотя можно предполагать, что и тогда территория Н. Поволховья не была безлюдной, о чем свидетельствуют остатки культурного слоя и построек рим. времени на городище Любша и отдельные находки во вторичном залегании в устье Ладожки. Особенно выразительна рим. перекладчатая фибула III в., найденная на Земляном городище (Шаров. 2006. С. 193). Вероятно, «археологическая неуловимость» памятников указанного периода связана с выбором для жилья иных мест по сравнению с эпохой раннего средневековья. Ключом к проблеме являются локальные особенности водного режима и климата в регионе, к-рые требуют дальнейших исследований.

Мнения ученых по вопросу о нижней дате раннесредневек. поселения в С. Л. разделились. Равдоникас отнес начало жизни на Земляном городище к VII в. (Равдоникас. 1950. С. 35), но его мнение оспорила Корзухина: по ее выкладкам, жизнь на Земляном городище началась не ранее VIII в., а на Ладожском мысе, в районе буд. крепости,- не ранее Х в. (Корзухина. 1961; Она же. 1969). Позднее к сходным выводам пришла Давидан (Давидан. 1976).

Разработка дендрохронологии С. Л., казалось, окончательно поставила точку в этом вопросе. Датировка нижнего горизонта Земляного городища 50-60-ми гг. VIII в. (Рябинин, Черных. 1988. С. 7) стала восприниматься как аксиома, но тем не менее появились предпосылки для новой дискуссии. Во-первых, в ладожской коллекции постепенно накапливается серия предметов, датируемых ранее сер. VIII в. Это оружие, поясная гарнитура, застежки, металлопластика, формочка для отливки украшений круга восточноевроп. выемчатых эмалей, меровингский роговой гребень и т. д. Исследователи определяют их как «нулевую фазу» Ладоги (Волковицкий. 2001; Михайлова. 2018. С. 243-245). Но обычно считается, что эти вещи либо долго находились в использовании, либо найдены во вторичном залегании и не годятся для датировки. Вообще «запаздывание» местных типов вещей по отношению к европ. импортам на северо-западе России еще недавно считалось чем-то само собой разумеющимся. Сейчас эти взгляды активно пересматриваются (Шаров. 2010. S. 621-625; Юшкова, Кулешов. 2010. С. 317-319). Но сильнейшим аргументом против такой ревизии служат дендродаты построек С. Л., среди к-рых нет ни одной древнее 50-х гг. VIII в.

В то же время в юж. части Земляного городища почвоведы выявили следы длительного антропогенного воздействия, имевшего место до начала накопления культурного слоя (Александровский, Кренке, Нефедов. 2010. С. 54). Т. о., хозяйственные работы (выжигание, пахота) вели в этом месте до появления застройки. Сейчас по материалам Земляного городища получено более 50 радиоуглеродных дат. Серия образцов древесного угля из погребенной почвы (пашни), подстилающей культурный слой, датируется V-VII или VI-VII вв. Зафиксированы следы работ с применением рала на материке (озерной глине). Т. о., сельскохозяйственная разработка территории и формирование приречной агломерации в районе С. Л. начались задолго до появления древнейших построек на Земляном городище.

Первоначальным центром агломерации являлось, по-видимому, городище Любша. Радиоуглеродное датирование выявило там отложения периода не позднее VII в. Городище расположено в месте резкого расширения русла Волхова, на высоте, доминирующей над территорией в десятки кв. км. О его большей древности по сравнению с поселением на Земляном городище свидетельствуют архаичность набора стеклянных бус, отсутствие в слое рубленого бисера, «деревенский» характер кузнечного ремесла, не использовавшего технологию т. н. 3-слойного пакета. Судя по составу находок, Любша изначально не являлась ни перевалочным пунктом, ни поселком торговых людей. Зато имеются бесспорные свидетельства раннего земледельческого освоения территории, включая участок пахотного поля, перекрытого культурным слоем (Миляев. 2018). Вероятно, Любша возникла как укрепленный центр сельской округи в период, предшествовавший началу интенсивного движения по рекам вглубь материка.

Основание поселка на месте буд. Земляного городища диктовалось именно нуждами торгового пути. В низовьях Ладожки располагалась обширная, удобная гавань. Вплоть до сер. IX в. оба памятника сосуществовали. Любшанская крепость прикрывала с севера гавань и выросший там неукрепленный квартал. Керамический комплекс - в основном фрагменты лепных сосудов т. н. ладожского типа, с ребром в верхней части, свидетельствует об их принадлежности к одной культуре (Сениченкова. 2022). Т. о., население, которое осваивало Н. Поволховье, было родственным появившемуся в Приильменье в V-VII вв. (Еремеев, Дзюба. 2010; Платонова. 2019; Она же. 2021; Она же. 2022).

Репников разделил всю толщу культурных напластований Земляного городища на 3 уровня, из к-рых нижний связывал с финнами, средний - с норманнами, верхний - со славянами (Гроздилов, Третьяков. 1948. С. 78). Мысль о фин. подоснове рождали в первую очередь географическое положение и близость Карелии. Равдоникас интерпретировал материалы в русле социологического подхода: нижний горизонт Е (VII-IX вв.) представлялся ему остатками сельского поселения с «большими домами» - жилищами слав. общин «патриархально-семейного типа». На рубеже IX и Х вв. планировка поселения заметно меняется - появляется длинный ряд «малых домов» и хозяйственных построек, к-рые он трактовал как небольшие «посадские дворы», характерные для «периода оформления феодальных отношений» в Др. Руси. В этот период (Х в.), по его мнению, материалы С. Л. впервые начинают демонстрировать «отличия от деревни» (остатки ремесла, скученность рядом стоящих построек, следы торговой деятельности; Равдоникас. 1949. Вып. 11. С. 39-40, 54).

Интерпретация ладожских древностей как достоверно славянских встретила общее недоверие. В 60-70-х гг. ХХ в. их перестали учитывать в обзорах культуры вост. славян (Ляпушкин. 1968; Раппопорт. 1975). Всевозможные иноэтничные компоненты вызывали пристальный интерес. Корзухина приписывала основание С. Л. фин. племенам и считала, что древнейший период жизни поселения «выпадает из истории собственно древней Руси» (Корзухина. 1965. С. 14). П. Н. Третьяков был одним из немногих, кто продолжал рассматривать археологический комплекс С. Л. в контексте славяно-рус. древностей и подчеркивал, что в горизонте Е отсутствуют изделия достоверно финно-угорского облика (Третьяков. 1970. С. 149).

В 70-80-х гг. ХХ в. под впечатлением находок Рябинина, подтвердивших тесные контакты со сканд. миром и наличие там уже с VIII в. высокоразвитого ремесла, научное сообщество отказалось от идеи Равдоникаса о замкнутом, сельском характере первоначального Ладожского поселения. Многие считали, что С. Л. возникла как ярко выраженный торгово-ремесленный центр, необходимый рядом с важным узлом магистральных торговых путей. Ученые столкнулись с калейдоскопом новой, разнообразной информации, полученной по результатам раскопок, к-рая плохо укладывалась в привычные модели. Ответы на вопросы о происхождении города и о его основателях заменила универсальная отговорка, что таковыми являлись все - финны, балты, норманны, славяне: «...поселение такого типа должно объединять представителей всех племен Севера» (Лебедев. 1977. С. 188). Мачинский считал, что местность вокруг С. Л. населяла некая неоднородная группа, точно не названная в источниках, к-рая и представляла собой этносоциум «русь». Власть в С. Л. начиная со 2-й четв. IX в. периодически захватывали то скандинавы, то словене вплоть до ухода варягов с исторической сцены после 1030 г. (Мачинский. 1981. С. 31-32; Он же. 1982; Он же. 1997). На какой основе происходило сплочение упомянутого выше этносоциума; как структурировалось это сообщество; имело ли оно отношение к группам варягов и словен, вступавшим в борьбу друг с другом? Эти вопросы так и остались без ответов.

По мнению Кирпичникова, в VIII-IX вв. С. Л. уже являлась «крупным центром с целым комплексом производств, продукция которого шла не только на удовлетворение нужд обитателей поселка, но и на широкий внешний рынок…» (Средневек. Ладога. 1985. С. 49). Этот «город в низовьях Волхова возник как бы в сложившемся виде...» (Кирпичников. 1997. С. 38). Исследователь констатировал, что археологические находки из нижних горизонтов распадаются на разнокультурные компоненты. Однако он все-таки сомневался в правомерности объяснения этого явления многоэтничностью «своеобразного волховского Вавилона, живущего привозным богатством» (Он же. 2018. С. 9). Закономерной реакцией на описанную систему представлений стали работы Кузьмина, ученика Рябинина, к-рый обратил внимание на ограниченные размеры «волховского Вавилона»: площадь поселения вначале составляла 2-4 га, а к Х в.- не более 8 га. Он усомнился в возможности «считать изначальную Ладогу торгово-ремесленным поселением на трансъевразийской артерии» (Кузьмин. 1997. С. 232). По его мнению, поселок в устье Ладожки изначально был просто «одиночной усадьбой», «колонией скандинавов, достигших восточных пределов Балтики до начала эпохи викингов» (Он же. 2008. С. 76). Аргументами в защиту мнения о сканд. принадлежности «усадьбы» являются наличие там привозных североевроп. изделий и использование ее обитателями высокоразвитой технологии обработки металлов, нехарактерной для раннеслав. культуры северо-запада. Считается также, что «большие дома» столбовой конструкции выстроены в сканд. традиции. Однако точных аналогий ладожским жилищам в синхронных древностях Сев. Европы не найдено, но присутствие сканд. выходцев в первоначальной С. Л. действительно очень вероятно. Впрочем, по мнению Кузьмина, уже через 10-15 лет после основания «колонии» жизнь в ней оборвалась. Погиб скорее всего и владелец уникального набора кузнечных инструментов («клада»), к-рый именно по этой причине оставался невостребованным вплоть до своей находки в раскопе Рябинина в 1973 г. На поселении обосновалась совсем иная группа, уже восточноевроп. происхождения, вероятнее всего продвинувшиеся с юго-запада славяне. Кузьмин считает, что именно их появление в низовьях Волхова в 80-х гг. VIII в. ««замкнуло» сеть восточноевропейских коммуникаций и стало одной из предпосылок становления путей с Балтики на Восток»; С. Л. на рубеже VIII и IX вв. стала торгово-ремесленным поселением (Там же. С. 71, 88-92). Эти люди успешно действовали до появления сильного врага, к-рого можно ассоциировать с летописными «варягами из заморья», обложившими данью словен, кривичей и мерю. По мнению Кузьмина, материалы различной культурной атрибуции связаны с разными этнокультурными группами, периодически сменявшими там друг друга.

Давая оценку различным гипотезам, касающимся начального этапа жизни С. Л., важно отметить следующее: концептуальное осмысление данных долго велось без учета массовых материалов, дающих базовые характеристики культурному комплексу. Исключение составляли стеклянные бусы, к-рые в большом количестве были найдены в С. Л.; их исследование позволило заметно продвинуть вперед проблему датировки отдельных комплексов. Нередко ответственные выводы делали на основании находок единичных эффектных предметов или их малых серий. Только в последние годы удалось проанализировать и издать все наличные коллекции ладожских кожаных предметов (Курбатов А. В. Ремесло раннесредневек. Ладоги: Совр. состояние проблемы // Новое в археологии Ст. Ладоги. 2018. С. 235-282; Он же. Кожевенное дело в раннесредневек. Ладоге // Там же. С. 283-334), тканей (Орфинская, Михайлов. 2020) и лепной керамики (Сениченкова. 2022).

Благодаря естественнонаучному исследованию древних почв выяснилось, что хозяйственное освоение С. Л. и ее окрестностей в раннем средневековье началось не позднее VII в. Возможно, значительная часть селищ, предположительно составлявших Ладожскую агломерацию, являлись в тот период недолговременными, быстро забрасывались и часто меняли расположение. Тем и объясняется трудность их археологического поиска, особенно в лесной местности. Возможно, в урочище Плакун напротив Земляного городища располагались остатки такого селища, разрушенного сооружением большого сопковидного кургана.

Неукрепленное поселение, возникшее на берегу Ладожки в сер. VIII в., принадлежало совершенно иному типу. Оно было стационарным, комплекс мастерских достигал по площади 160 кв. м; находки свидетельствовали о наличии ремесленного центра, связанного, в частности, с ремонтом кораблей. Был обнаружен уникальный по полноте набор из 26 специализированных кузнечных инструментов, не имеющий аналогов в синхронных памятниках Европы (7 различных клещей, 2 сверла, наковаленка, 3 ювелирных молотка, 2 зубила, ножницы для резки листового металла, 2 волочильни, тигли и т. д.; Курбатов. 2018. С. 243-251). Такие находки свидетельствуют не об основании новой «деревни» или «усадьбы», а о перестройке всей системы расселения в регионе в связи с началом движения по речным путям.

Древнейшая Ладога возникла не в безлюдном месте, а в местности, освоенной земледельцами, вблизи городища, контролировавшего проход в гавань судов со стороны озера. Присутствие скандинавов (или материковых фризов?) в числе первых поселенцев весьма вероятно, само основание поселка именно вблизи гавани косвенно свидетельствует о важности сношений с заморскими странами. Но это были как минимум не только пришельцы с Севера. Керамический комплекс древнейшего горизонта Земляного городища изначально связан не со Скандинавией или с Фризией, а с археологическими культурами лесной зоны Вост. Европы. Более того, при переходе от I яруса построек (сгоревшего) ко II ярусу кардинальных различий в керамике не выявлено. Когда в вышележащих отложениях фиксируется нек-рое увеличение количества слав. культурных элементов, керамическая традиция не претерпевает изменений. На протяжении всего бурного IX в. она остается стабильной. Контакты, военные походы, торговый и культурный обмен с Европой и Востоком, конечно, приводили к тому, что в С. Л. появлялись привозные украшения, оружие, ткани. Менялась местная мода, налаживался выпуск дешевых реплик «стильных» предметов. Иноземцы могли задержаться или осесть в С. Л. Все это периодически оставляло материальные следы в культурном слое поселения в виде потерянных или сломанных вещичек, укатившихся бус и монет, спрятанных и невостребованных ценностей. Однако гипотеза о неоднократных резких сменах населения в С. Л. не подтверждается археологическим материалом.

Любша была маленьким раннесредневек. «городком», игравшим роль общественного и сакрального центра для населения ближайшей территории, имевшим мало общего со средневек. городом. Перенос основного ядра Ладожской агломерации в район гавани в сер. VIII в. не сопровождался эксцессами, старый слав. центр на Любше жил прежней жизнью. Тем не менее стало возможно говорить о неких социальных сдвигах в недрах сообщества, заселявшего Н. Поволховье. Появление отдельного поселка воинов и ремесленников со смешанным составом населения свидетельствовало о союзе местной военно-торговой элиты с группой сканд. переселенцев и о растущем влиянии этой части сообщества.

Необходимо подчеркнуть, что в посл. четв. I тыс. по Р. Х. скандинавы являлись носителями самых передовых технологий в области металлургии и кузнечного дела. Еще в вендельскую эпоху железо стало одним из основных товаров, производившихся в Скандинавии, и служило предметом экспорта на материк (Курбатов А. В. Ремесло средневек. Ладоги // Новое в археологии Ст. Ладоги. 2018. С. 251-252). Особую ценность ему придавали природные качества местных руд с повышенным содержанием фосфора, что увеличивало твердость изделий и позволяло изготовлять великолепное оружие (Завьялов, Розанова, Терехова. 2012. С. 38, 43 и др.). Поэтому викинги, терроризировавшие Европу в кон. VIII-X в., часто превосходили противников не только в плане военной тактики, но и в плане вооружения. Напротив, у слав. племен лесной зоны уровень кузнечного искусства был невысок. Возможно, сказывались удаленность металлургических центров и низкое качество местных болотных руд. При этом воинские традиции славян не стоит недооценивать, в предшествующий период (VI-VII вв.) они широко распространились по всей Вост. и Центр. Европе. Тем не менее уже 1-е появление в Приладожье сканд. отрядов должно было показать местному населению, насколько опасен такой противник. Наиболее разумным выходом из положения являлся союз местной элиты с частью пришельцев - мирный контакт и заимствование «новых технологий». Сами норманны, по крайней мере те из них, чьей целью был не грабеж береговой линии, а разведка путей на Восток, также нуждались в подобном взаимодействии. С. Л. стала «площадкой», где был установлен первоначальный контакт.

В результате на Земляном городище уже в самых нижних горизонтах доминируют ножи, изготовленные в сложной технологии 3-слойного пакета, представлявшего собой сварку 3 полос металла, 2 железных и стальной между ними, с выходом последней на режущую кромку (Там же. С. 15). Коллекцию Любши при несомненном обилии отходов кузнечного производства в слое составляют изделия, откованные в архаичной традиции - из цельных железных или стальных заготовок (Розанова Л. С., Терехова Н. И., Рябинин Е. А., Щеглова О. А. Металлограф. исслед. железных изделий Любшанского городища // Ладога и Ладожская земля в эпоху средневековья. СПб., 2008. Вып. 2. С. 13-48). Отчасти это объясняется большей древностью поселения по сравнению с Земляным городищем, но не исключено, что на «городке», игравшем, помимо всего прочего, роль сакрального центра территории, целенаправленно использовались предметы, изготовленные традиц. способом.

Кузьмин считал, что 1-я группа сканд. переселенцев в С. Л. была уничтожена через 10-15 лет, однако основания приведенного им разделения построек горизонта Е3 на строительные ярусы не всегда убедительны. Дополнительную сложность трактовки нижнего яруса создает то, что из 3 отнесенных к нему «больших домов» 2 находились в раскопе Репникова 1911-1913 гг. Они плохо сохранились, плохо документированы, а вопрос о перекрывающей их застройке не имеет ответа; нет уверенности, что эти «большие дома» действительно исчезли уже в 60-х гг. VIII в. Но в этом случае тезис о резкой смене характера застройки на переходе от I ко II ярусу (по Кузьмину) теряет основания. Отметим также, что Корзухина реконструировала оба дома не как столбовые, типа «халле», а как «большие прямоугольные, почти квадратные в плане срубные постройки площадью до 50 кв. м» (это лишь маленькая иллюстрация к тому, как много нерешенных вопросов источниковедческого плана стоит за иными эффектными реконструкциями).

В наст. момент можно не сомневаться в одном: «клад» инструментов был сброшен в обводную канавку кузницы и остался лежать в грязи, потому что его хозяин погиб. Однако было ли это результатом военного столкновения, кровной мести, несчастного случая или чего-то другого, вряд ли может быть установлено. Во всяком случае говорить о катастрофе, постигшей всех жителей поголовно, нет никаких оснований. Скорее всего материалы ярусов I-IV (по Кузьмину), охватывающие период с 50-х гг. VIII до 40-х гг. IX в., должны рассматриваться как единое целое. Пожар, возникший ок. 80-х гг. VIII в., не вызвал перемен ни в характере застройки, ни в культуре поселения. Наличие в слое большого количества восточноевропейских культурных элементов логичнее всего объясняется не сменой скандинавов славянами, а их адаптацией в исходно слав. сообществе. При этом скандинавские ремесленные традиции продолжали жить и развиваться в С. Л. в течение всего этого периода.

Необходимо поставить вопрос о функциях поселения на Земляном городище и о правомерности его определения как протогородского применительно ко 2-й пол. VIII - 1-й пол. IX в. Ныне в науке представлены 2 полярные т. зр.: 1) С. Л. с самого начала возникла как центр торговли и ремесла на ключевом отрезке трансъевроп. пути (по сути как город или даже как «столица»); 2) вслед за Кузьминым подчеркивается «деревенская» сущность поселения на начальном этапе и затем постепенное развитие как пункта обслуживания торгового пути начиная с рубежа VIII и IX вв. Обе концепции не вполне правомерны. Первая не принимает во внимание серьезные различия между раннесредневек. городом и протогородским поселением. Вторая игнорирует такие известные факты археологии, как появление в С. Л. обширного комплекса мастерских уже в древнейший период и последующее изготовление продуктов ремесла, предназначенных для массового сбыта населению, не позднее кон. VIII - нач. IX в.

В течение неск. десятилетий в поселении в устье Ладожки функционировала стеклодельная мастерская, где стекло варили по вост. рецепту из привозного сырья. Характер отходов позволяет предполагать существование полного цикла производства, включавшего варку стекла. Это означает, что уже к кон. VIII в. в С. Л. был налажен стабильный подвоз нужных компонентов технологического процесса с Ближ. Востока. В результате стали в большом количестве изготовлять несложные серийные виды бус (глазчатые ладожского типа, многочастные пронизки, рубленый бисер и проч.). Параллельно мастера-стеклоделы производили украшения из привозного янтаря, к-рый стал массово поступать в С. Л. также в посл. четв. VIII в. (Курбатов А. В. Ремесло средневек. Ладоги // Новое в археологии Ст. Ладоги. 2018. С. 262). Низки бус и украшений служили главным меновым эквивалентом в сборе и обороте пушнины. Такой размах торговых операций, безусловно, противоречит интерпретации поселения как «патриархальной деревни» или усадьбы рядовых колонистов. Стабильная работа мастерских в течение неск. десятилетий позволяет предположить, что сбор ценных мехов и т. п. сопровождался установлением прочных торговых (и, вероятно, покровительственных?) связей с населением лесной периферии. Т. о., уже на «протогородской стадии» поселение в устье Ладожки приобретает важные организационные функции: отсюда ведется целенаправленное освоение территорий северо-востока, сюда стекаются богатства, предназначенные на экспорт. Все это вместе создает предпосылки для превращения С. Л. в настоящий центр власти - раннесредневек. город.

В 1-й трети IX в. поселение в С. Л. расширяется, появляется застройка на левом берегу Ладожки. Однако, по мнению Кузьмина, стабильное развитие его как «уникального пункта на стыке морского и континентального пространства» прерывается в нач. 40-х гг. IX в. «большим пожаром». После него в слое возрастает количество сканд. предметов: найдены деревянная палочка с рунической надписью, подвеска «молоточка Тора», игральные шашки, большое количество деревянных игрушечных мечей, копирующих форму боевых каролингских клинков, и т. д. Тогда же появляется и «большой дом»: каркасно-столбовая конструкция с крышей на 4 рядах столбов. На этом основании автор сделал вывод, что на рубеже 30-х и 40-х гг. IX в. Ладога была захвачена группой норманнов, хотя кардинальной смены населения все же не произошло (Кузьмин. 2008. С. 81).

Эти выводы следует принимать с осторожностью. Во-первых, «большого пожара» 40-х гг. IX в. почему-то совершенно «не заметили» такие скрупулезные исследователи С. Л., как Корзухина и Давидан. Они с уверенностью писали не о двух, а об одном разрушительном пожаре, к-рый соответствовал не нижней, а верхней границе горизонта Е2, точнее, периоду между 863 и 870 гг. (Рябинин, Черных. 1988. С. 91). Во-вторых, даже с пожаром 60-х гг. IX в. дело обстоит не просто. Обобщая данные о находках текстиля на Земляном городище, К. А. Михайлов обратил внимание, что, несмотря на большое количество фрагментов тканей, найденных в горизонте Е2, именно в сгоревших домах их практически не обнаружено, а количество обугленных тканей из Е2 в коллекции минимально. Это особенно заметно при сравнении с катастрофическим пожаром нач. XVII в., когда обгорелые ткани были найдены именно в постройках. Возможно, во время пожара 60-х гг. IX в. жители «успели вынести из домов большую часть вещей, включая предметы из текстиля и войлока. Учитывая неукрепленный характер Ладожского поселения IX в., все это трудно совместить с предположением, что пожар был вызван военными действиями» (Орфинская, Михайлов. 2020. С. 38).

Т. о., в 40-60-х гг. IX в. в С. Л. вновь увеличивается общее число археологических свидетельств присутствия норманнов. В ряде случаев речь идет не о культурных заимствованиях, а о следах пребывания самих носителей сканд. культуры. О переменах в жизни поселения свидетельствует и другое: мастерские, стабильно функционировавшие в предыдущий период, в горизонте Е2 неожиданно исчезают.

Не вполне понятно, с каким периодом надо связывать катастрофу, постигшую крепость на Любше. «Взятие ее на щит» (завоевание) могло произойти как в 40-60-х гг. IX в., так и после 870 г. То же следует сказать о начальной дате функционирования могильника в урочище Плакун на правом берегу Волхова, к-рый обычно признают скандинавским. Параллельно в округе С. Л. массово распространяются монументальные насыпи - сопки, каждая из к-рых представляла собой не просто место захоронения, а подобие языческого храма со сложной организацией сакрального пространства, расположенного прямо у границы поселения (т. е. профанного, повседневного мира). Преимущественное время функционирования этих насыпей - 2-я пол. IX-X в., но нельзя исключать, что наиболее ранние из них появляются в С. Л. еще в нач.- 1-й пол. IX в.

С 3-й четв. IX в. летопись связывает события, описанные в «Сказании о призвании варягов». Согласно ипатьевской традиции, основанной на собственно ладожских преданиях, «…имаху дань Варязи, приходяще из заморья, на Чюди, и на Словенех, и на Мерях, и на всех Кривичах… И изгнаша Варягы за море, и не даша им дани, и почаша сами в собе володети, и не бе в них правды, и въста род на род, и быша усобице в них, и воевати сами на собе почаша. И ркоша: поищем сами в собе князя, иже бы володел нами и рядил по ряду, по праву. Идоша за море к Варягом, к Руси, сице бо звахут ты Варягы Русь…» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 13-14). Призванные братья-князья явились вначале к словенам и «срубили» у них город, Ладогу, где на княжение сел старший брат Рюрик. Младшим достались Белоозеро и Изборск. После смерти их «прия Рюрик власть всю один. И пришед к Ильмерю, и сруби город над Волховом, и прозваша и Новгород, и седе ту княжа, и раздая мужем своим волости, и городы рубити, овому Полтеск, овому Ростов, овому Белоозеро. И по тем городам суть находнице Варязи. Первии наследници в Новегороде Словене, и в Полтеске Кривичи, Ростове Меряне, Белеозере Весь…» (Там же. Стб. 14). Неск. слов следует сказать о хронологии этих событий. В ПВЛ известия о них помещены под 6367-6370 (859-862) гг.; в Н1Лм - под 6362 (854) г. То, что летописные даты этого периода неточны, давно стало общим местом в научных работах. Однако в наст. момент мы располагаем совершенно точной датой строительства дубовых укреплений на Рюриковом городище в Новгороде. В 2021 г. была разработана новгородская дендрошкала по ископаемому дубу. Те дубовые бревна, на к-рых фиксируются неповрежденные внешние кольца, были срублены в период с 858 до 861 г. Образец ели из того же горизонта датируется 862 г. Т. о., лес, использованный для строительства крепости на Ильмене, заготавливался с кон. 50-х гг. IX в., а само строительство осуществлялось ок. 862 г. Разрушительный пожар на Земляном городище в С. Л. не предшествовал этим событиям, а случился позднее.

В археологической лит-ре недавно была очень популярна гипотеза, что летописный кн. Рюрик и известный по западноевроп. хроникам конунг Рорик Фрисландский - одно и то же лицо. Однако неожиданное совпадение летописной даты «призвания» князей с датой строительства Новгородской крепости разрушает эту красивую версию. По данным хроник, Рорик в 857 г. принуждает короля данов Хорика II Дитя выделить ему земли между р. Айдер и морем. Можно предположить, что через год или два он без сожаления все это оставит и отправится на Восток. Но как быть с очередным известием хроники о том, что в янв. 863 г. этот конунг-викинг отправился в грабительский поход вниз по Рейну? (Лушин. 2016. С. 17). В последующие годы Рорик неоднократно участвовал в переговорах с королями франков (напр., в 870 и 872 - с Карлом II Лысым и в 873 - с Людовиком II Немецким) (Губарев. 2018. С. 159). Считать, что за «отведенные» летописями 2-3 года на устроение дел на Востоке могли быть выстроены первые крепости в Ладоге и Новгороде да еще и заложены какие-то основы гос. устройства Руси, было бы крайне наивно. Видимо, летописного кн. Рюрика, о к-ром очень смутно помнили на Руси во времена вел. кн. блгв. Ярослава (Георгия) Мудрого, не следует идентифицировать с Рориком из рода Скьёльдунгов.

Т. о., пока нет оснований считать, что в 40-50-х гг. IX в. в С. Л. произошли серьезные изменения. Правда, прекращение работы мастерской по изготовлению стеклянных бус и украшений из янтаря может указывать на определенные изменения в организационной сфере. Возможно, «мягкую силу» в деле сбора товаров сменило жесткое принуждение. Разгром и запустение Любши происходят во 2-й пол. IX в. Предполагаемая датировка не позднее 870 г. зиждется на том, что, по мнению Рябинина, ладожский пожар, уничтоживший постройки горизонта Е2, представлял собой результат военного инцидента. В разное время его трактовали то как изгнание варягов за море, то как борьбу кн. Рюрика с непокорными подданными. Пожар случился в интервале 863-870 гг. Если это было боевое столкновение, то скорее всего Любшанский городок погиб именно тогда. Если же пожар носил случайный характер, верхняя дата гибели городища остается широкой.

Если предположить, что кн. Рюрик - реальное лицо, то приход его на Русь датируется не позднее 50-х гг. IX в. Тогда либо его деятельность связана только с Новгородом, либо неверна современная датировка самой ранней крепости - не древнее посл. четв. IX в. Если кн. Рюрик с дружиной явился в С. Л. примерно в 50-х гг. IX в., нет оснований считать его строителем Ладожской крепости - возможно, он смог возвести простейшее укрепление. Настоящая крепость в устье Ладожки строилась значительно позже, предположительно после разгрома Любши, когда подход к поселению и гавани остался без защиты. В 60-х гг. XX в. Корзухина предложила версию, что на Ладожском мысу вообще отсутствует культурный слой, древнее Х в. (Корзухина. 1961). Сейчас этот вывод скорректирован: в 2017 г. под стеной первоначальной крепости был выявлен участок культурного слоя с находками, возможно, IX в. и лепной керамикой без примеси гончарной. Для сгоревшей деревянной конструкции крепости получена калиброванная радиоуглеродная дата - 688-886 гг. (Le-11322 R). В наст. время предполагаемая дата ее строительства - посл. четв. IX в. Это предприятие с большей вероятностью можно связывать с преемником кн. Рюрика.

Вопрос о существовании княжеского стола или резиденции в С. Л. не так прост, как кажется совр. скептикам. Если в общерус. летописи нач. XII в. читался рассказ, что Ладога - стольный город, это означало, что так оно и есть (или было в обозримом времени). ПВЛ писалась для грамотных современников, включая вельмож вел. князей благоверных Владимира (Василия) Всеволодовича Мономаха и Мстислава (Феодора) Владимировича Великого.

Представляется вполне возможным, что варяжское «сказание» отражает какой-то плохо сохранившийся, а может быть, и малопонятный устный источник (обрывки эпической песни или висы о Рюрике?). Актуализация источника в совр. контексте произошла как минимум дважды - в нач. XI в. и в нач. XII в. Причиной внимания к нему стала непростая геополитическая ситуация, сложившаяся в ранний период правления вел. кн. блгв. Ярослава (Георгия) Владимировича в Новгороде (ок. 1013-1014) (Лопатин. 2016). Молодому князю требовалось обосновать принадлежность Новгороду 2 порубежных городов - Изборска и Белоозера. Тогда, вероятно, и была создана 1-я редакция «Сказания о призвании варягов», представившая оба города выморочными владениями братьев кн. Рюрика. С. Л. в данном контексте особой роли не играла и соответственно не была упомянута.

В нач. XII в., при вел. блгв. кн. Мстиславе, актуализация известий о кн. Рюрике произошла в канун серьезных перемен во властных структурах Новгорода. Вел. блгв. кн. Мстиславу еще удавалось удерживать ситуацию, им было инициировано грандиозное каменное строительство в Новгороде и в С. Л. Именно тогда княжеский летописец - переписчик и редактор ПВЛ - посетил строившуюся Ладожскую крепость. В результате в общерус. летопись попал ряд известий, связанных с историей города. Для вел. блгв. кн. Мстислава на тот момент самым актуальным являлось указание на давнюю принадлежность Ладоги правящему на Руси княжескому роду. Важно было упомянуть и то, что С. Л. расположена в области исконного (по древнерус. понятиям) расселения словен. Поскольку текст писался для современников, он может служить свидетельством того, что насельники Н. Поволховья в XI - нач. XII в. считали себя в основе словенами, а не «иными языцами». Кроме того, в политическом смысле вел. кн. блгв. Мстиславу было важно подчеркнуть, что варяги в его городах являлись «находниками», а словене - коренным народом. Причиной такой позиции являлась непростая судьба С. Л. в Х - 1-й пол. XI в.

в плане отличается от собора Мирожского монастыря некоторыми важными деталями (храм изучен в ходе раскопок Репникова, Равдоникаса, Л. Н. Большакова и Раппопорта). С запада в нем находятся свободно стоящие столбы, а не участки стен, что объединяет эту зону храмового пространства с подкупольным квадратом и рукавами креста. Кроме того, с запада к наосу примыкает нартекс, над которым, вероятно, располагались хоры. Т. о., здесь очевидны развитие типологии собора Мирожского монастыря и попытка соединить его тип с более привычным для древнерусской архитектуры храмом типа вписанного креста на 4 опорах. Климентовская ц. гораздо больше других и по размерам приближается к храмам «княжеского периода» Вел. Новгорода.

иная по типологии - это большой 4-столпный одноглавый храм с замкнутыми угловыми палатками на хорах и с лестницей в зап. стене (исследования и реставрация И. Л. Воиновой). Зап. поперечный ее неф широкий, поэтому палатки на хорах приобрели значительные размеры, для их дополнительного освещения были устроены оконные проемы, выходящие из палаток в зап. рукав церкви. К основному объему с запада и севера примыкали узкие притворы. Фасады разделены на 3 прясла лопатками, при этом западные и центральные прясла боковых фасадов практически равны по ширине, значительно уже их восточные, что отражает особенности построения внутреннего пространства. Фасады лишены украшений, кроме 2 кирпичных крестов в тимпанах сев. и юж. закомар зап. фасада и ряда зубчиков по контуру закомар. В основании купола расположен ставший уже традиционным для новгородского зодчества аркатурный поясок. В целом архитектура Успенской ц. продолжает линию развития новгородской архитектуры 1-й трети XII в., напр. Рождественский собор Антониева монастыря, ц. св. Иоанна Предтечи на Опоках, Иоанновский собор в Пскове. В ходе реставрационных исследований на строительной затирке в верхней части диаконника Успенской ц. был обнаружен княжеский знак, однако его принадлежность, а значит и вопрос датировки церкви остаются предметом дискуссий, но само наличие знака свидетельствует о княжеском заказе постройки.

имеет значительно более компактный план с широкими центральными пряслами боковых фасадов и очень узкими восточными (исследования и реставрация Лалазарова). Особенности ее планового и конструктивного решения во многом обусловлены тем, что строительство велось на фундаментах, заложенных для храма по типу ц. сщмч. Климента,- изначально наличие вост. прясла на боковых стенах не предполагалось. Облик Георгиевской ц. лаконичен и монументален: поясок зубчиков по верху фасадов и аркатурный пояс на барабане являются немногими декоративными деталями. В зап. стене находится лестница на хоры, где были расположены небольшие угловые палатки. В Георгиевской ц. наблюдается отчетливая связь архитектуры и монументальной живописи, характерная для мн. древнерус. памятников,- в юж. апсиде отсутствует окно, т. к. здесь сразу предполагалось разместить композицию «Чудо вмч. Георгия о змие», для к-рой необходима была большая и единая поверхность.

в одноименном мон-ре сохранилась частично - нижние части стен и столбов домонг. собора были включены в структуру храма XVI в. (исследования О. Г. Гусевой, Иоаннисяна, Стеценко). Ее тип в целом характерен для местного строительства - 3-апсидный, 4-столпный, с Г-образными вост. столбами и лестницей в зап. стене, с хорами, занимавшими зап. поперечный неф. Особенностью является первоначальная крестообразная форма зап. опор, во время одного из ремонтов еще домонг. времени измененная на квадратную (возможно, вскоре после завершения строительства храма). Выдвигавшееся предположение о датировке памятника 1-й пол. и даже 40-ми гг. XIII в. ныне опровергнуто, строительные материалы и архитектурные формы памятника датируются сер.- 3-й четв. XII в.

была раскопана в 1884-1885 гг. Бранденбургом, сохранялись фундаменты и нижние части стен на высоту до 2 м. Исследователь предположил, что храм был посвящен Спасу, в большинстве публикаций он фигурирует под этим названием; существует и альтернативная, более убедительная версия посвящения - Воскресению Христову (Васильев, О. А. Прудников). Четырехстолпный 3-апсидный храм с Г-образными вост. столбами и квадратными западными имел зап. притвор, в зап. стене находилась лестница на хоры. В зап. части северной и южной стен помещались ниши-аркосолии. Лопатки на фасадах расположены несимметрично - зап. прясла на боковых стенах фактически равны центральным и намного превышают ширину вост. прясел. Структура плана, размеры постройки, а также наличие аркосолиев сближают церковь на берегу Волхова с Успенской ц.

была раскопана в те же годы Бранденбургом, ее стены сохранялись на высоту до 1 м, а столбы - почти до 2 м. Посвящение церкви неизвестно: по одной версии, она была посвящена Воскресению Христову (Мильчик, Кирпичников), по другой - ап. Петру (Васильев, Прудников). Храм также 3-апсидный и 4-столпный, с квадратными зап. столбами. Вост. столбы имеют разную конфигурацию: северо-восточный - Г-образный, юго-восточный - прямоугольный. В зап. стене находилась лестница на хоры. С сев. стороны обнаружен притвор.

В ходе псковско-ладожского этапа развития новгородской архитектуры окончательно сформировался тип церкви, ставший характерным для новгородского строительства сер.- 2-й пол. XII в. в целом: одноглавая, 4-столпная, с замкнутыми угловыми палатками на хорах, на к-рые вела лестница в зап. стене.

В XIII-XV вв. каменное строительство в С. Л. практически не велось - единственное летописное известие под 1444 г. (в лит-ре часто ошибочно под 1445) свидетельствует о поновлении Новгородским архиеп. свт. Евфимием II каменной стены Староладожской крепости XII в., о ремонте ц. вмч. Георгия, а также об основании Георгиевского мон-ря в крепости. Следы этих работ зафиксированы при изучении Георгиевской ц. и крепости.

Единственный известный памятник ладожской каменной церковной архитектуры XVI в.- Никольский собор Никольского мон-ря, выстроенный на остатках стен церкви XII в. (исследование Гусевой). Использование «старой основы» привело к повторению плана домонг. храма - 4-столпной 3-апсидной одноглавой постройки, однако и внутренняя структура (наличие подклета, перекрытого сводом), и оформление фасадов (пояски бегунца на барабане) свидетельствуют уже о новой эпохе. Датировка 1541 г., предложенная Гусевой на основании архитектурных форм и даты на самом раннем антиминсе, кажется весьма убедительной.

Существующая ныне каменная Староладожская крепость не имеет точной даты, основанной на летописных источниках. Наиболее вероятной является датировка 1584-1586 гг. (Мильчик, М. И. Коляда), альтернативный вариант - кон. XV - нач. XVI в. (Раппопорт, Кирпичников). Крепость имела форму пятиугольника, соответствующего мысу, образованному реками Ладожка и Волхов. На линии стен находились 3 круглые башни - Раскатная, Климентовская и Стрелочная, а также квадратная Воротная башня и полуовальная в плане Тайничная. Стены и башни завершались зубцами, имели тесовое покрытие. Спорными являются вопросы реконструкции высоты башен, количества ярусов. С 50-х гг. XX по 10-е гг. XXI в. крепость была частично отреставрирована (проекты А. Э. Экка, И. А. Хаустовой, Коляды, Лалазарова), восстановлены Климентовская, Воротная и Стрелочная башни, прясла стен между Климентовской и Воротной, Воротной и Стрелочной башнями. В руинированном виде сохраняются нижние части Раскатной и Тайничной башен. Одновременно с перестройкой каменной крепости, видимо в 1584 г., была возведена крепость нового типа, с земляными бастионами и куртинами, ее фрагменты находятся на т. н. Земляном городище.

Среди построек XVII в. сохранились только ц. в честь Рождества прор. Иоанна Предтечи на Малышевой горе, бывш. соборный храм Иоанновского мон-ря (1695), и колокольня Никольского мон-ря (1695). Предтеченская ц.- квадратная в плане 5-главая 4-столпная постройка, соединенная с колокольней, находящейся у юж. фасада, а также с папертью на западе. С севера к основному объему примыкает придельный храм. Интересным кажется решение вост. фасада - с граненой апсидой по ширине основного объема, поверхность к-рой украшена нишами с килевидным завершением, квадратными нишами-ширинками, а также поясками поребрика. Остальные фасады трактованы более лаконично. Стройный 8-гранный объем (восьмерик «от пошвы») колокольни завершается шатром. Не имеют точной датировки вост. ворота Никольского мон-ря, отличающиеся изящным динамичным завершением; не получила развернутого обоснования встречающаяся в лит-ре датировка их кон. XVII - нач. XVIII в.

Строительство в С. Л. оживляется в XIX в.- возводится комплекс зданий Успенского мон-ря, среди к-рых выделяется больничный корпус с домовой Крестовоздвиженской ц. (1861-1862, архитекторы А. М. Горностаев, К. И. Брандт); следует выделить постройки Никольского мон-ря (см. ст. Староладожский во имя святителя Николая Чудотворца мужской монастырь), ц. прп. Алексия, человека Божия, на кладбище (1833) и др.

Из деревянных церквей сохранилась только ц. вмч. Димитрия Солунского в крепости (упом. впервые под 1646, обновлена в 1731, капитально перестроена в 1901). К основному объему клетского типа, перекрытому двускатной кровлей, с востока примыкает 5-гранный пониженный объем апсиды, с запада - трапезная с сенями под общей кровлей.

Сохранилась примерно 5-я часть стенописи в Георгиевской ц., в основном неск. больших участков, к-рые обладают композиционной цельностью. Это позволяет безошибочно интерпретировать сюжеты и судить об архитектонике росписи. Сама живопись, несмотря на утраты верхних слоев на отдельных участках, обладает прекрасной сохранностью, практически уникальной для рус. памятников того времени.

Роспись барабана - единственный полностью сохранившийся участок фресковой декорации церкви, причем, как показывают документы, всегда остававшийся открытым для обозрения. В куполе барабана - «Вознесение Господне». В отличие от абсолютного большинства аналогичных купольных композиций, сохранившихся в храмах Греции и Сев. Италии, Каппадокии и Грузии, где ангелы изображены летящими, в ц. вмч. Георгия, как и в других русских памятниках, ангелы представлены стоящими, причем часто в динамичных позах. Именно такой вариант использован в др. сохранившихся древнерусских купольных композициях этого извода - в соборе Мирожского мон-ря (ок. 1140), в ц. Спаса на Нередице (1199), в соборе Снетогорского мон-ря (1313). В простенках окон - 8 фигур: пророки Давид, Соломон, Исаия, Иеремия, Михей, Наум, Иезекииль и прав. Гедеон. Очевидное иерархическое выделение в ряду пророков имеют Давид и Соломон, которые представлены по сторонам вост. окна барабана. Весьма вероятно, что прототипом композиции пророческого ряда послужил тот же ряд в Новгородской Св. Софии. Роспись 3 алтарных апсид имела единую поярусную разбивку и была поделена на 4 изобразительных регистра. Над цокольной декорацией полилитии по всем апсидам проходил регистр медальонов, вплетенных в стилизованный растительный орнамент, в к-рых помещались «бюсты» святителей. Сохранились 3 медальона в диаконнике (в одном, судя по надписи, изображен сщмч. Анфим Никомидийский) и 2 медальона в южной части центральной апсиды (неизв. святитель и патриарх свт. Иоанн V (III) Милостивый). В сев. части алтаря в нач. XIX в., судя по документам, существовал по крайней мере еще один медальон - с фигурой равноап. Аверкия, еп. Иерапольского (Кёппен. 1822. С. 13).

Выше регистра медальонов в центральной апсиде располагается «Служба св. отцов», от к-рой сохранились в юж. части апсиды фигуры свт. Василия Великого и сщмч. Климента, папы Римского. Появление в декорации алтаря сщмч. Климента вполне объяснимо, если учесть особую популярность этого святого на Руси и особенно в Киеве, где его останки, перенесенные равноап. кн. Владимиром из Корсуни (Херсонеса), были положены в Десятинной ц. как первые мощи вселенски почитаемого святого. В С. Л. сщмч. Климента особо почитали, ему была посвящена церковь, построенная архиеп. свт. Нифонтом рядом с крепостью (см. выше). Над «Службой св. отцов» сохранился небольшой фрагмент «Причащения апостолов». Соответственно этим 2 регистрам в боковых апсидах располагались 2 цикла, сцены к-рых занимали 2 яруса: в жертвеннике - протоевангельский цикл (состоял, вероятно, из 4 сцен; сохр. лишь 1-й сюжет - «Принесение даров Иоакимом и Анной»), в диаконнике - цикл деяний вмч. Георгия (из 3 сцен сохр. лишь знаменитое «Чудо св. Георгия о змие», а также поземы от находившихся выше 2 композиций). Верхнюю часть боковых апсид занимают огромные полуфигуры арх. Михаила в жертвеннике и арх. Гавриила в диаконнике, мастерски вписанные в криволинейное и очень тесное пространство боковых конх. На щеках арок боковых апсид, обращенных внутрь алтарного пространства, раскрыты остатки 2 крестов с титлами IС ХС, видимо представленных в иконографии «Процветшего креста».

В конхе центральной апсиды живопись почти полностью утрачена, за исключением неск. небольших фрагментов. В самом центре - край головы Пресв. Богородицы, покрытой мафорием, хорошо видны голубой чепец и кайма с ассистами. Масштаб фигуры точно соответствует изображениям равноап. Марии Магдалины и свт. Николая Чудотворца в арках под хорами и значительно меньше архангелов в конхах боковых апсид. Богоматерь могла быть представлена в рост или на троне, но не в позе Оранты, как думал Лазарев (Лазарев. 1960. С. 28), поскольку в том месте, где должна находиться Ее поднятая левая рука, сохранился фрагмент с голубым фоном. Судя по фрагменту с характерной разделкой крыла, Божию Матерь фланкировали 2 ангела, вероятно в традиц. позах молитвенного преклонения. Арки боковых апсид были украшены фигурами св. воинов, судя по фрескам в арке диаконника, где на откосах в нижнем регистре представлены полуфигуры вмч. Евстафия Плакиды и мч. Саввы Стратилата, а на юж. склоне изображен в рост мч. Христофор Никомидийский. Фигуры, вероятнее всего, занимали плоскости и др. столбов и арок. В невысоких угловых арках под хорами сохранились полуфигуры равноап. Марии Магдалины и свт. Николая Чудотворца.

В пространстве наоса живопись присутствует только на юж. стене: над порталом, некогда обрамленным на всю высоту клеймами мраморировок, сохранились 2 фрагмента композиции «Крещение», полностью занимавшей данный регистр. Над ним шел ряд из 3 фигур, чередовавшихся с 2 оконными проемами, еще выше, между верхним и 2 нижними окнами, проходил фриз с медальонами. От этой части росписей остались лишь фигура прор. Даниила и медальон с полуфигурой мч. Агафона Александрийского над ним. Малый масштаб деталей, сохранившихся в люнете юж. стены, позволяет утверждать, что здесь находилась не одна композиция, как предполагал Лазарев (Там же. С. 53), а 2 регистра и соответственно 3 композиции: одна - наверху в люнете и две - по сторонам окна. Подобное распределение имела и декорация сев. стены, что же касается зап. объема, то сюжетные изображения могли располагаться здесь только на своде и в люнете, поскольку стена над настилом хор могла быть занята лишь мраморировками, как в росписях собора Мирожского мон-ря или в утраченных росписях Спаса на Нередице (см. ст. Преображения Господня Нередицкий мужской монастырь).

Весь зап. объем под хорами занимала композиция «Страшный Суд», развернутая на 2 регистра. Сохранилась ее центральная часть - Богоматерь и св. Иоанн Предтеча, обращающиеся с молитвой ко Христу, фигура Которого погибла при растеске портала в 1684 г.; сохранились и восседающие на престолах апостолы, и стоящее за ними ангельское воинство. В юж. части сцены и в примыкающем к ней люнете изображены 2 группы праведников, а также фрагменты композиции «Рай» нижнего регистра и фигура вмч. Иакова Персянина. В сев. половине композиции в нижнем регистре сохранился небольшой фрагмент с фигурами грешников. Из декоративных частей до нас дошли разные по параметрам участки мраморировок по всему периметру церкви и многочисленные орнаменты почти во всех окнах.

Значительные утраты живописи не позволяют полностью восстановить систему росписи Георгиевской ц. Основная программа поддается реконструкции, поскольку частично сохранились важнейшие ее элементы - фрески купола и алтарных апсид. Одной из главных особенностей программы, если говорить об эволюции системы декорации храма средневизант. периода, является сочетание сцен «Служба св. отцов» в алтаре и «Вознесение» в куполе. Ближайшие иконографические аналогии со староладожской росписью - фрески собора Мирожского мон-ря и ц. Спаса на Нередице. Программные сюжеты в соборе Мирожского мон-ря последовательно разрабатывают христологическую тему в рамках одних и тех же догматических понятий, соответствующих богословской проблематике своего времени. В этом русле следует рассматривать и главный сюжет росписи - купольное «Вознесение», ставшее своего рода знаком программной общности рус. памятников 2-й пол. XII в., в т. ч. и в С. Л. Иконографические особенности сцены «Вознесение» в Георгиевской ц. во многом повторяют мирожские фрески: 8 ангелов, их расположение по парам в танцующих позах, а также пространственное и масштабное выделение фигуры Христа, подчеркивающее теофанический центр композиции.

Как и в соборе Мирожского мон-ря, программные изображения в Георгиевской ц. находились на центральной оси алтаря и купола. Первый такой сюжет занимал выделенное в отдельное клеймо пространство между верхним и нижним окнами алтарной апсиды, обрамленное с обеих сторон изображением престола из «Евхаристии». Именно здесь, следуя логике литургического символизма, характерного для кон. XII в., мог находиться образ евхаристической Жертвы (возможно, Спас Еммануил или «Этимасия» в медальоне), буквально размещенный на фоне престола. По сторонам была изображена «Евхаристия» под 2 видами, разделенная пополам верхним окном апсиды. Вероятнее всего, как и в большинстве аналогичных сцен (Св. София Киевская, Митрополия в Серрах (Сересе), Златоверхий Михайловский собор, Мирожский монастырь, ц. вмч. Пантелеимона в Нерези и др.), обе половины композиции имели общий престол. Еще один сюжет, находящийся на оси апсиды, был композиционно выделен в нижней зоне росписи, под нижним окном апсиды, в одном регистре с сохранившимися медальонами со святителями. Находясь в нижней зоне алтаря, заключенное в медальон или прямоугольное обрамление изображение открывало прочтение программы храмовой росписи аналогично тому, как во фресках Спаса на Нередице эту функцию выполняет образ Христа Иерея в нише синтрона. Весьма вероятно, что здесь именно так же был представлен образ Спасителя, имевший подчеркнуто евхаристическую символику. Конху скорее всего занимала фигура сидящей на троне Богоматери с Младенцем на коленях (см. выше). Главным было изображение в своде, которое реконструируется благодаря сохранившимся фигурам архангелов в конхах боковых апсид, составлявших с фреской в алтарном своде единую догматическую композицию. Лазарев (Там же. С. 28-32) вслед за Прохоровым (Прохоров. 1871. С. 24) и Сусловым (Бpанденбуpг. 1896. С. 321) считал, что появление архангелов в боковых апсидах связано с посвящением росписей жертвенника Пресв. Богородице, а диаконника - вмч. Георгию. Но архангелы представлены здесь в лоратных одеждах, как свита Небесного Царя - Пантократора, их полуфигуры в несколько раз превышают масштаб расположенных ниже сцен и отделены от житийных циклов широкой (ок. 70 см) белой полосой с орнаментом, стилизующим виноградную лозу, что подчеркивало соотнесение росписи боковых конх с композициями верхней зоны алтаря. Т. о., в Георгиевской ц. архангелы расположены по классической схеме: Михаил - в жертвеннике и Гавриил - в диаконнике, т. е. «одесную и ошуюю» того персонажа, которого они фланкируют; сходное их расположение в конхах боковых апсид - в кафоликоне Неа-Мони на о-ве Хиос, где они фланкируют полуфигуру Богоматери в конхе алтаря (Mouriki D. The Mosaics of Nea Moni on Chios. Athens, 1985. T. 1. P. 109-112). Пантократор, вероятнее всего, был изображен в медальоне по пояс или даже оплечно, это мог быть и Ветхий денми (как в виме Спаса на Нередице), и Еммануил (как в Благовещенской ц. в Аркажах или в Спасе на Нередице (на алтарной щеке)). Завершалась христологическая программа Нерукотворными образами Спаса (на плате-убрусе и «на чрепии»-керамиде, как в соборе Мирожского мон-ря, Спасском соборе в Полоцке или в Спасе на Нередице) между парусами над восточной и западной подпружными арками и «Вознесением» в куполе как триумфом Спасителя, утверждением догмата о соединении во Христе божественной и человеческой природ.

Стиль фресок, несмотря на яркую индивидуальность мастеров, обладает цельностью, к-рая обеспечивается соблюдением устойчивых принципов, прежде всего архитектоникой. Ради сохранения масштабной соразмерности живописи с архитектурой повествование было существенно сокращено. Эта особенность отчетливо видна в декорации боковых апсид, где сцены располагались всего в 2 регистрах и насчитывали в одном случае 4 (жертвенник), а в другом - 3 (диаконник) сюжета. Масштабные градации фресок обладают внутренней логикой, соответствуя не только параметрам архитектурных объемов, но и их сакральной значимости, делению храма на 3 литургических пространства: алтарь, наос и помещение под хорами, исполнявшее в богослужебной практике роль нартекса. Сакральный смысл подобного приема очевиден: по мере подхода к алтарю изображения становятся крупнее, по мере удаления их масштаб уменьшается. Самыми крупными оказываются изображения в алтарной части, напр. архангелов в конхах боковых апсид. В повествовательных сценах композиции «Страшный Суд» отдельные лики доходят до размеров икон.

Важную архитектоническую роль в организации внутреннего пространства играет орнамент, к-рый отличают разнообразие и богатство мотивов. Орнаментальные вставки в зенитах сводов и арок или фриз медальонов со святителями в основании апсид, окруженный упругими линиями растительного орнамента, призваны обозначить конструктивный каркас росписи. Другой подобный фриз, но значительно меньших размеров шел по стенам основного объема, отмечая середину их высоты. Над центральной композицией «Страшный Суд» расположена 3-лопастная арка, заполненная растительным орнаментом, придающая структурную напряженность и выразительность их сочленению. Многочисленные арочные обрамления вокруг фигур вносили в интерьер храма дополнительные архитектурно-декоративные акценты и тем усиливали конструктивную выразительность всей росписи. Так, вокруг пророков в барабане написаны арочки на консолях, имитирующие резные декорации небольшой ниши или аркады, в к-рые часто помещалась фигура святого. На южной и северной стенах на уровне нижних сдвоенных окон располагался регистр из 3 фронтальных фигур, обрамленных арочками на колонках. Вместе с оконными проемами эти фигуры (сохр. лишь фигура прор. Даниила на юж. стене) составляли единый фриз, подобный аркатурным поясам на фасадах владимиро-суздальских храмов, характерным для периода от 50-х гг. XII в. до 1230-1233 гг. Аркатурные или арочные обрамления такого рода не имели массового распространения в визант. монументальной живописи, и включение этого мотива для декорации не только образов, фланкирующих алтарь, но и др. изображений Джурич расценивает как один из признаков столичной ориентации памятника (Djurić V. La peinture murale byzantine, XII et XIII siècles // Actes du XVe Congrès Intern. d'Études Byzantines. Athens, 1975. Vol. 3: Art et archéologie. P. 16-17).

Утонченность в работе мастеров ярко проявилась в колористическом решении, отличном от принятых стандартов эпохи. За основу были взяты чистые, но чуть приглушенные и при этом сильно разбеленные краски, иногда положенные таким тонким слоем, что через него просвечивает левкасная подготовка под живопись. Художники пишут как будто с палитры, свободно смешивая краски, доводя их до нужной плотности или прозрачности. Колорит приобрел пастельное звучание, отличающееся от большинства совр. памятников. Благодаря такому колориту небольшой объем церкви смотрелся легким и светлым при любом освещении, особенно в условиях русского Севера. Росписи диаконника, жертвенника и объема под хорами имели не голубой, а белый фон, заметно выделяясь из общего цветового строя фресок. Благодаря чередованию цвета фона в различных частях храма роспись приобретала еще более ясную архитектонику. Характерным знаком позднекомниновской эпохи и стиля являются дополнительные цвета в разделках одежд, когда на теневых участках пишутся цветные складки и в основном краской, спектрально противоположной тону драпировок. Несмотря на то что во мн. памятниках позднего XII в. продолжал преобладать более плотный и яркий колорит, утонченные цветовые особенности и нюансы фресок С. Л. характерны для эстетики позднекомниновского искусства и имеют ряд параллелей. Чрезвычайно близкую систему колорита демонстрируют миниатюры Тетраевангелия позднего XII в. из Ивирона; ныне в Национальной б-ке в Афинах Athen. Bibl. Nat. Cod. 93), среди его миниатюр размещенная на одном из листов фигура евангелиста Луки (Fol. 86v) имеет по колориту сильное сходство с фигурами апостолов из сцены «Вознесение» (Marava-Chatzinicolaou A., Toufexi-Paschou Ch. Catalogue of the Illuminated Manuscripts of the National Library of Greece. Athens, 1978. T. 1. Fig. 639; Mouriki D. Stylistic Trends in Monumental Painting of Greece during the 11e and 12e Cent. // DOP. 1980/1981. Vol. 34/35. P. 114). Использование дополнительного цвета при написании одежд известно: на нек-рых мозаиках Мартораны 40-х гг. XII в.; единственным примером подобного рода является фигура арх. Гавриила из сцены «Благовещение» в росписях собора Мирожского мон-ря, где складки одежд на поясе имеют желтоватую подкраску, но широкое распространение этот прием получает во фресковых ансамблях лишь 2 посл. десятилетий XII в. (мозаики собора в Монреале, Сицилия (1186-1190), фрески ц. вмч. Георгия в Курбинове, Сев. Македония (1191), ц. свт. Николая Чудотворца Каснициса в Кастории (рубеж XII и XIII вв.)). Все художественные методы фресок С. Л. строго подчинены единой системе 3-тонового письма, знакомого по росписям Мирожского собора (подкладочный слой, рисунок с притенениями и белильная разделка складок). Все живописные приемы предельно упрощены. Практически отсутствуют промежуточные лессировочные проработки, призванные смягчить пластику или придать ей большую объемность. В живописи ликов главные персонажи выделены контрастной и резкой пробелкой, благодаря чему ясно читается сакральная иерархия росписи. Именно так написан Лик Христа из сцены «Вознесение», тогда как ангелы и апостолы выполнены в более сглаженных цветовых сочетаниях, а их пробелка не имеет такой выразительной пластики. Святители из композиции «Служба св. отцов» написаны в еще более экспрессивной манере. Между тем образы пророков из барабана смягчены и мерой своей самоуглубленности близки к таким классическим памятникам позднекомниновского искусства, как фрески Димитриевского собора во Владимире (1194-1197) или мозаики в Монреале.

Лики архангелов в конхах боковых апсид - самые крупные из сохранившихся. Они написаны по слою охры, общему для лика и нимба, поэтому тонально сливаются в одно цветовое пятно. Формы строятся не столько рисунком, сколько энергичными белильными высветлениями, положенными без к.-л. промежуточных проработок прямо на подкладочный тон. Белила накладываются штриховкой, что позволяет создать более плавную проработку форм, или упругими линиями, графичными и контрастными. Лики архангелов как будто сотканы неземным светом, исходящим из золотистого сияния нимба. Энергичная пробелка ликов способствует и их более ясному прочтению с большого расстояния. В такой же упрощенной манере выполнены и фигуры всех персонажей. Рисунок складок несложен, но всегда изыскан, в редких случаях в нем просматривается нек-рая избыточность извивов, роднящая фрески с памятниками т. н. комниновского маньеризма. Изгибы и линии пробелов в некоторых случаях утрачивают структурную логику. Их рисунок, порой довольно жесткий, иногда мягкий и податливый, дематериализует фигуру. Как и лики, фигуры выглядят созданными небесным светом, который лишает плоть ее земной тяжести. Те же идеи дематериализации образов определяют и пространственную структуру росписей. В построении композиций преобладает лапидарность: персонажи выведены на передний план, а открывающийся за ними изобразительный фон максимально упрощен - архитектурные кулисы или пейзаж имеют подчеркнуто условные формы, что сближает фрески с нек-рыми памятниками т. н. монументального стиля позднего XII в., особенно со сценами в капелле Богоматери мон-ря ап. Иоанна Богослова на Патмосе (1176-1180) (Kollias E. Patmos: Byzant. Art in Greece. Athens, 1986. P. 17-19; Mouriki D. Stylistic Trends in Monumental Painting of Greece during the 11e and 12e Cent. // DOP. 1980/1981. Vol. 34/35. P. 117-118). Сложный и изысканный рисунок драпировок обусловлен движением фигуры, к-рое, однако, не передается композиционному строю, где отсутствует внутренняя динамика, присущая искусству динамичного стиля. Движения фигур, порой геральдически застылые, величественные и вневременные (фигура вмч. Георгия из композиции «Чудо о змии»). На белом фоне в сценах боковых апсид и в композиции «Страшный Суд» фигуры не связаны с этой почти нейтральной изобразительной средой, они как будто положены поверх, благодаря чему оказываются выдвинутыми к зрителю, иллюзорно существуют в пространстве храма, сохраняя при этом бесплотность. Даже фигуры в обрамлении арок, архитектурными формами провоцирующих эффект пространственной глубины, все же воспринимаются как аппликации, положенные на плоский фон. Синтез архитектуры и стенописи находит здесь полное и адекватное воплощение, становясь источником нового, мистически осознаваемого пространства, неподвластного материальным измерениям, где пребывают св. образы.

В росписи можно выделить работу 2 ведущих мастеров и, возможно, 2 подмастерьев. Фрески Георгиевской ц. не имеют букв. стилистических аналогий в искусстве кон. XII в., однако они обладают несомненным внутренним родством того времени с памятниками в разных точках визант. мира. Весьма симптоматично, что оба ведущих мастера, создав стилистически столь монолитный памятник, имели разные художественные ориентиры и в их индивидуальном творчестве проявились тенденции, к-рые определили стилистическое своеобразие основных художественных направлений в монументальной живописи посл. десятилетия XII в. Первому мастеру с его классической ориентацией созвучны росписи Димитриевского собора во Владимире, выполненные греч. художниками по заказу вел. кн. Всеволода Большое Гнездо, а в творчестве 2-го мастера дают о себе знать динамизация и повышенная экспрессия стиля, к-рые в более отчетливой форме проявятся во фресковых циклах 90-х гг. XII в., происхождением связанных с К-полем: церкви вмч. Георгия в Курбинове, Панагии Аракос близ Лагудеры, Кипр (1192), св. Бессребреников в Кастории (90-е гг. XII в.). Фрески Георгиевской ц. по формальным признакам принадлежат к «динамичному», или «экспрессивному», течению и являются одним из наиболее ярких его примеров: лапидарное линейное письмо ликов и одежд, использование энергичной пробелки в системе линейной проработки формы, дематериализующей ее, духовное напряжение образов, показанное через их повышенную эмоциональную выразительность. Оставаясь ярчайшим примером «динамичной» стилистики и эстетики, фрески Георгиевской ц. так и не обрели свое место в истории развития стиля, хотя в них нашло отражение одно из главных художественных явлений своего времени, возникшее на перекрестье разных стилистических течений. В этих фресках не в меньшей мере, чем в памятниках «маньеризма», отразился противоречивый дух последних десятилетий позднекомниновской эпохи, поиск образной выразительности, что позволяет объединить их под широким понятием переходного стиля.